Дело о «Ежели» Марии Соколовской

«Это был один из первых молодёжных клубов, который пошёл на контакт с Союзом писателей. Позже Соколовская вспоминала: “Нам, молодёжи, было совершенно не интересно в существовавших Союзах. Куда бы ты не приходил, местный седовласый руководитель начинал тебя учить, как ты должен писать стихи и как ты должен жить. Мол, ты всё делаешь неправильно.  Смотришь на этого седовласого, и не понимаешь: а почему ты должен его слушать? Он не гений. Если бы Пушкин перед тобой вещал, это было бы другое дело. Поэтому мы создали свой клуб без руководителя! И очень многие не любили наш Союз! За то, что мы “почему-то не выгоняем людей — это ж не фига не Бродский”. Мне было всё равно! Мы хотели писать! Мы хотели общаться! Мы не любим, когда нас поучают! И это — мой формат!».

 

— Это выжимка из предыдущей книги 2011 года. Первые стихи, рассказы… Дизайн делала Марина Демченко, вёрстку — Настя Тюнина.

— Я хотела книгу именно карманного формата: в этом есть что-то уютное. Почему «Ежели»? Для женщин характерно это слово. Для меня оно какое-то волшебное. Напоминает ягоду. Какую-то очень сочную, чёрную.

 

О чём бы ни были мои стихи, и когда бы я их не писала — моё состояние во время их создания всегда одно и то же. Я не очень понимаю, зачем, для кого, о чём пишу. Эти все рассуждения могут быть вне самой поэзии.

 

Я пишу о себе. Всегда. А я ничего не знаю, кроме себя. У меня есть моя жизнь, и то я её плохо осознаю. А уж осознавать, как другие люди живут, что у них внутри — это гораздо сложнее.

— Вера Павлова. Я её люблю с университетских времён. Я уже не помню, как ко мне попала первая её книга. В Воронеже ещё мало кто знал о Павловой, а я её уже любила. Люблю её за женские стихи. Эта лирика, которая задевает за живое, очень честная. В ней нет ничего феминистского. Она не стесняется быть женщиной. Сейчас же это так… Несовременно!

Не люблю слово «поэтесса». При этом слове у меня возникает образ неудовлетворённой женщины. Которая пишет про «высокие, толстые берёзы».

— Я думаю, не больше и не меньше, чем любой другой город на этой планете.

 

Город поэзии, наверное, как и Царствие Божие, — на небесах.

 

Воронеж очень сложно назвать городом поэзии, хотя бы потому что здесь очень много приземлённых людей.

— Страшно себе представить, учитывая, что обычно все поэты кончают жизнь самоубийством.

— Говорить правду тогда, когда принято молчать или лгать, — это приговор и в России, и Никарагуа. И сегодня, и триста лет назад. Но этот приговор мы выносим себе сами. Среди моих знакомых о всеуничтожающей силе России чаще рассуждают те, кто очень неплохо живет. Мне в России жить прекрасно. Есть огромное поле деятельности, есть невероятной красоты природа, есть множество внимательных людей.

Сегодня — дома. В пределах комнаты.
На звуки — взглядами отвечая.
Была душа как рыбешка вспорота — 
Раскайся, рви требуху печали!
А я застыла и жду спасения,
Как будто мне обещали свыше
Простить все вольные прегрешения
За просто так. А теперь — не слышат.

Терпеть не могу я сильных и независимых,
острых на язычок и циничных с детства. 
У каждой — офис в каком-нибудь министерстве
по самореализации,
гибкий график.

И любят такие — в дождь
прислушаться и забыться
почтовым письмом
на тумбочке среди хлама. 
И, может быть, плакать,
и очень хотеть напиться,
когда за окном чей-то сын
потеряет маму.

Терпеть не могу, когда они перед боем
становятся у иконы и смотрят тихо:
В одной руке — документы, пакеты, книги,
другая — всегда свободна, чтоб бить поклоны. 

Терпеть не могу этот взгляд (ироничный, что ли…),
когда они видят мужчин — и проходят мимо.
Особенно — если некогда улыбаться,
и сил не осталось на лживые реверансы,
и хочется загород 
топать по рыжей хвое,
и даже, возможно, на дерево там забраться
и искренней радости не ощущать пределов…

И не возвращаться обратно в красивых город,
который так любит всех современных женщин.