Готичное нынче в тренде. Немножко побояться, словить кладбищенский холодок, услышать в ночи вой собаки Баскервилей… Иногда городские наши знакомые спрашивают: - А есть у вас в деревне нехорошие места? Ну, такие, знаешь – проклятые? Где какой-нибудь влюбленный с собой покончил, или, там, купца зарезали? Такие места, чтоб туда местные не любили ходить и страшные истории рассказывали?
Тут-то я и призадумалась.
Обычно в деревне и вокруг нее «нехорошее место» - это место насильственной смерти. Или таинственных и необъяснимых событий. Про такие местечки идет слава далеко по окрестностям, местные передают страшные истории из уст в уста, и много лет помнят в округе, что именно тут утопилась дочка мельника или насмерть разбился заезжий казак. Это если насильственные смерти – редкость.
А в силу того, что деревня наша стоит на правом берегу Дона, ни одна война этих мест не миновала, так что смерть тут лежит слоями, соответственно историческим культурным пластам.
Сначала скифы бились за лакомые наблюдательные пункты и потрошили купцов. Потом ордынцы и прочие кочевники играли в «царя горы». Шутка ли, тут у нас самый краешек Дикого Поля. Двадцатый век тоже обильно полил кровушкой эту землю.
Так что трудно у нас тут выделить особые места, связанные с ужасом смерти. Потому что они везде. Какое место назвать «нехорошим», если вон там расстреляли комиссара в гражданскую, а теперь там огород. А вот тут положили из пулемета двух солдатиков, местные видали – здесь теперь самый перекресток и козы пасутся. Смерть смешалась с жизнью. Не найти ни холма без воронки от взрывов, они еще не затянулись. За селом, куда ни кинь, везде маленькие памятнички: «Тут ефрейтор Иванов закрыл собой дзот», «здесь вдвоем сержант Сидоров и рядовой Петров сдерживали в течение суток наступление фашистов». Памятников куда меньше, чем подвигов. Так что земля эта полна предсмертными вздохами. Местные люди это чувствуют, но за давностью лет не боятся. Да и чего бояться? Хотя, если очень сильно поискать, несколько историй найдется.
Единственный дом на селе, который упорно обходят, не продают-не покупают – это хата, где сбрендивший с ума сынок зарезал родную мать. Было это очень давно, хата совсем сгнила, и даже мальчишки, падкие до брошенных домов, туда не лазят. Дом стоит на виду, но никому до него нет дела.
Есть и еще один домишко с историей. После войны он в селе остался один, и только потому, что мадьяры взяли его под штаб и засыпали землей по крышу. В доме происходило много нехорошего, там и допрашивали, и расстреливали. Когда мадьяр выбили из села, хозяйка в домик вернулась и прожила там долгую жизнь. Правда, не очень счастливую. И похоронила по разным причинам нескольких детей. Под старость ее забрали к родне, а домик остался, и его тут же купили под дачку.
Приезжие дачники, молодая семья с парой детишек, заселились и тут же начали ссориться. Ругались самозабвенно, пока глава семьи не разбил супруге лицо «в котлету». В печали семейство собралось, убыло к себе в город и там развелось с треском и грохотом.
Но пиетета и благоговения бывший расстрельный дом все равно не вызывает: никто не ходит туда бояться по ночам или пугать прохожих девиц страшными голосами. Место жилое, нахоженное. Слишком нерационально было бы сделать его пугающим или непроезжим. Все равно, что навсегда перекрыть в Воронеже улицу Плехановскую в память того, что там была авария десять лет назад.
Кроме ужасов, которых у нас тут маловато, существуют еще поверья о духах и тонких сущностях. Из природных непознанных явлений местные люди уважают домовых и леших. Домовой в каждом доме со своим характером, чудит по-своему. И почти в каждом доме где-нибудь в уголке стоит блюдечко с медом или рюмка самогонки. На всякий случай, чтоб хозяюшко добрел.
А рядом с деревней лес. Никто не знает, что там такое на самом деле, а только он весьма суров к посетителям. И если залезть в него с ружьишком, с перегаром, да еще без всякого уважения – то там будет кружить тебя полдня, и выйдешь ты на то же место, откуда стартовал. Весь лес – километров восемь в поперечнике, не больше. Однако же охотники один за другим рассказывают, как они слышали лай собак, а оказывались в болоте, целились выйти к Дону, а выносило к брошенному хутору. И говорят местные и не местные люди, что, если пойти ночью краем села в холмы, то на многих находит необъяснимый животный страх. Кому-то чудится, что его трогают холодными липкими пальцами. Кто-то слышит хриплое дыхание. А кто-то просто боится до икоты, сам не понимая, чего. «Это лесные шутят, - говорят тут. – а если страха не показать, то смешить станут. Ну, а если уж и не рассмешат, тогда с ними и поговорить можно, а только чего с ними болтать-то?».
Так и не поговорил никто с обитателями холмов и леса. А может, и поговорили, только никому не рассказывают.
Текст Ирины Мальцевой
