У меня совсем кончились темы, с помощью которых можно что-нибудь деревенское обозревать или анализировать. Я уже все обозрела. Поэтому пришло время баек и разных историй, которые тут у нас приключаются. И, покопавшись в событиях наших малых, я отыскала баечку с хеппи-эндом, и даже двумя.
Эту черно-белую тварь мечтали убить многие на нашем краю села. Некрупная верткая собачка появилась тут незнамо откуда, в руки не давалась, уходила из любых закрытых помещений и засад и виртуозно резала домашнюю птицу. К людям не подходила ближе, чем метров на сто – и потому никто не знал даже, какого пола собака.
По слухам, эту псину привезли заезжие дачники или охотники. Говорят, привязали в сарае и бросили, и за то время, пока пес пытался освободиться, людей он возненавидел и начал сильно бояться. Такой же нелюбовью ему платили и местные. Ненавидели люто: зимой сельский народ расслабляется и птицу не очень караулит, потому что в закрытый двор лиса не пройдет, в курятник не залезет. Но этому псу закон был не писан, и он просачивался куда угодно и уходил с добычей. Только видно было, как мелькает заломанное куриное крыло по-над сугробами. К лету собака не угомонилась, и, вместо того, чтобы честно мышковать или побираться, принялась таскать цыплят и взрослых кур прямо с улиц. Поэтому в каждом сарае стояла снаряженная мелкашка, и мужики грозились друг другу пристрелить наглого вора. Наших кур этот пес тоже пытался проредить, пару раз заставали его в засаде - и мы были на него так же злы, как и остальные селяне.
Так прошел почти год, и наступила осень.
И внезапно этот неуловимый Джо начал появляться там, где мы что-нибудь делали. Ведет муж коня – впереди среди холмов мелькает бело-черный диверсант. Иду я вечером от соседей, - он сидит на краю леса и посматривает в мою сторону.
На глаза собака эта стала попадаться каждый день по нескольку раз. И постепенно она подходила все ближе. Оказалось, что это кобель. Небольшой, отлично сложенный белый дворняга в размашистое черное пятно. Если мы обращали на него хоть какое-то внимание, он исчезал часа на три. Потом снова появлялся. За тот год, что его караулили селяне, он протоптал тайные тропы по закоулкам многих огородов, и никто не знал, куда эти тропы ведут, и где у него пристанище.
– Пожалуй, он выбрал единственный дом, где его могут не только убить, - задумчиво заметил муж однажды. Между тем осень становилась все холодней, а пес подходил все ближе. И однажды мы услышали, как он вежливо погавкивает на кого-то, проходящего мимо участка.
– Да неужели он работает? – изумились мы. Через неделю погавкиваний мы стали оставлять «охраннику» немножко еды в отдалении. Ближе, чем метров на пять, он все равно не подходил. Но лаял исправно. С нашими собаками быстро нашел общий язык: все правила псиной вежливости пес знал назубок. Однажды снова застали его подбирающимся к курам. – Это мои куры! – строго сказал муж. Сработало. И мы разрешили ему остаться.
Мне понадобился месяц, чтобы он позволил к себе прикоснуться. И потом пошло-поехало. Пес поселился у нас под окнами, и без всякой привязи нес по своему разумению караульную службу. Были обгавканы и обрыканы все проходящие: почтальон, соседские дети, электрики, бабули и несколько заблудших телков. Налицо был классический «синдром вахтера»: пес решил, что он теперь лицо уполномоченное, и наслаждался властью. Впрочем, никого не кусал, что его и спасло, потому что обиженные обгавканные селяне по-прежнему грозились его убить. На цепь его сажать нам не хотелось, полностью своим мы его не считали, и надеялись, что его пыл к работе схлынет. Но по первому снегу нам стало ясно, что собака зимует с нами. И мы надели на него ошейник в знак того, что пес при деле и при доме.
Пес получил имя Монохром за свою черно-белую раскраску, перестал резать птицу на нашей улице, и, как умел, отрабатывал свой паек, гоняя местных лис и крыс. Вот вам и первый хеппи-энд.
Прошло время. Монохром окончательно расслабился, давался гладиться всем желающим и сопровождал нас в любых прогулках и делах.
А потом получилось интересно. В деревню переехали тихо пьянствующие пенсионеры, которые прикормили небольшую свору собак. И наш пес ушел жить туда. Там было веселей. Пару раз Монохром привел своих дружков-«собутыльников» к нам, и те покусились на нашу птицу. Поэтому через пару месяцев ошейник с него мы снова сняли, и тем самым заявили селу, что пес теперь снова вольный и нашего покровительства лишается. Тем более, что он снова принялся резать кур, теперь уже в приятной компании. Обучив свою стаю всем тонкостям, Монохром стал королем куриного царства, и с тех пор курятники на нашем краю села строят суперпрочными, а на выпасе кур сопровождают бабушки с хворостинами.
Наших кур он по-прежнему не трогает и раз в неделю появляется погладиться. Мы согласны. Нам нравится его хитрость и удаль, и его мудрость в разруливании любых дипломатических вопросов, и его талант к воровскому делу. Но эти яркие свойства нам интересно наблюдать издали. Пса по-прежнему не убили, спустя три года его разбойничьей жизни и сотни угроз мужиков, лишившихся гуся или индюшки.
И это второй хеппи-энд про бунтующую душу, а может, просто разбойника-рецидивиста, который пожил в человеческом мире, не смирился с его правилами и ушел на вольную волю, как Стенька Разин. И даже ватагу собрал. Судя по его сытым бокам, он совсем не бедствует там, у себя, вне закона.
