Фундированная партикулярность
Мой старинный товарищ, Окончив Литинститут, давно осел в Москве. В Воронеж наезжает время от времени. Общаемся. В одной из бесед друг изложил теорию. Любопытную, хотя и небесспорную. Небесспорна, впрочем, любая теория. Солнце, напомним, изначально суетилось вокруг покоящейся на трех китах Земли. Путь к отчаянному крику: «И все-таки она вертится!» -- занял долгие века.
Так вот, излагал товарищ, смотри, что получается. Стоило высшему свету Российской империи заразиться галломанией, массово офранцузиться -- и грянула война с Наполеоном. Овладела определенными слоями (заметь, самыми активными, фанатичными до предела) немецкая философия, особо марксизм -- и нас постигли сначала Октябрьский переворот, а затем и смертельная битва с фашизмом, который был, черт бы его побрал, национал-, но тоже социализм. Сегодня у нас на дворе эпоха американизации. Пытаемся копировать все -- от праздников до манеры общения. Закончится это, по обыкновению, дурно, подвел жирную черту столичный обитатель.
Довольно давний разговор вспомнился мне в минувший четверг, когда профессиональная рутина завела меня на заседание регионального клуба политологов. Мероприятие именовалось громко и претендовало на объемность -- «Взаимодействие власти и общества: опыт Воронежской области». Увы, объемности, оговорюсь сразу, не наблюдалось. Дело свелось к попыткам отследить некие общие тенденции того самого взаимодействия власти и общества. Априори. То есть без опыта.
Меня в том действе удивили две вещи. Во-первых, само существование Воронежского клуба политологов. На мой обывательский взгляд, политика есть прежде всего борьба взглядов, разница подходов к решению общественных проблем. Попросту говоря, консерваторы предлагают один путь, либералы -- другой, а радикалы -- и вовсе третий. И в этом смысле никакой политики у нас не прослеживается. Борьба хорошего с лучшим называется, полагаю, как угодно, только не политикой. Но, оказывается, отсутствие политики абсолютно не мешает появлению обильного числа политологов. Люди глубоко и всесторонне изучают наличие отсутствия, пишут труды, защищают диссертации. Видимо, политология -- наука не прикладная, а фундаментальная, и ждать от нее какой-то практической, сиюминутной пользы не приходится. По крайней мере, пока.
Из фундаментальности, собственно, и вытекает второй удивительный момент. Люди, производящие корпоративный, скажем так, продукт, рассчитанный на довольно узкий круг лиц, тот продукт потребляющих, просто-таки вынуждены общаться на корпоративном же языке. Профессиональном, если хотите, сленге. Владение арго как бы включает «аргонавта» в круг посвященных, причастных к специфическому, доступному не каждому встречному-поперечному знанию. Задачи быть понятным всем тут изначально не ставится.
Разумеется, одной специфической лексикой обойтись при всем желании не получится. Она сколь специфична, столь и бедна. Приходится прибегать к общеупотребимым словам и выражениям. Особый шик -- блеснуть в довесок чем-нибудь архаичным. Эффект зачастую получается воистину потрясающими и слух, и воображение. Смесь урюпинского с нью-орлеанским. «Сия партикулярность фундирована исконно присущим нам патернализмом, входящим в противоречие с пассионарностью». Я, конечно, утрировал. Самую малость. Перевести сию абракадабру на нормальный язык при большом желании можно. Но не нужно. Смысла нет. Ибо пассионарности от этого ничуть не прибавится. Равно как не убавится патернализма.
Политологи в общем-то не виноваты. Политики в европейском смысле слова у нас практически никогда не было. Когда заваруха таки случалась, борьбой взглядов опять же не пахло. Все сводилось к битве не на живот, а на смерть. Побеждало единственно правильное (оно же -- всесильное) учение.
Язык на подобные штуки реагирует моментально. Почитайте газеты 1920-х годов. Тяжелый труд. Тексты зачастую имеют ну очень отдаленное отношение к «великому и могучему». Что в случае с, по сути, неестественными явлениями -- естественно. Когда мы чего-то не имеем (не изобрели, не вырастили, не создали), заимствуем со стороны. Вместе с предметом (явлением) к нам приходит его первородное название. Авокадо, оно и в Верхнем Мамоне -- авокадо. Как наш «спутник» звучит (гордо!) одинаково на французском и на хинди. Приказать языку стать таким-то или таким-то не под силу даже Владимиру Вольфовичу Жириновскому, не к ночи будь помянут.
Выход есть. И он единствен. Изменится бытие -- изменится и лексика. Когда про нашу политику можно будет сказать: «И все-таки она вертится!» -- отыщутся и предмет для разговора, и нормальная терминология. Правда, опасаюсь, что к заявленному на 7 марта следующему заседанию Воронежского клуба полититологов на тему «Политическая журналистика в регионе: специфика и перспективы» процесс еще не поспеет.
