Станция метро, возле которой находилась наша гостиница, называется Луи-Мишель. То же имя носит и улица (одна из центральных в районе), на которой эта станция располагалась. Как явствовало из таблички на платформе, Луи-Мишель, неизвестно за что прозванная "красной девственницей", писала стихи, новеллы и участвовала в каких-то древних левых движениях. Однако главное ее достижение - то, что она была любовницей Гюго, который, вероятно, был отцом ее дочери (что, разумеется, осталось недоказанным). По-моему, хороший обычай, который следовало бы перенять. Было бы справедливо, если бы в российских городах появились улицы Полины Виардо, Аполлинарии Сусловой, Анны Керн, Надежды Панаевой. Ведь не последние же люди в русской словесности.
Из-за разницы в часовых поясах я просыпался примерно в половину седьмого утра местного времени. За неимением других занятий в это время суток, я выбирался из гостиницы и гулял по предместью Левалуа. Район довольно далекий от туристических мест (предпоследняя станция метро на ветке), тихий и буржуазный. Судя по объявлениям в витринах риэлтерских контор, цена квадрата в этом районе начиналась от пяти тысяч еврорублей. Застроен, как и весь прочий виденный мною Париж, аккуратными квадратами пяти-шестиэтажных домов. Я долго не мог понять, есть ли у этих домов дворы - выяснил, что есть, но постоянно заперты. Насколько можно было видеть из-за плеча выходящих поутру аборигенов, дворы здорово напоминают питерские колодцы (для коих, возможно, послужили прообразом), разница лишь в степени благоустройства - мне удалось разглядеть пышные клумбы и маленькие детские площадки.
В отличие от частных владений, общественные места - нараспашку и напрогляд. У многих магазинов и кафе двери просто отсутствуют (на ночь опускают жалюзи). В семь утра открыты лишь буланджери (помесь кафе и кондитерки) и почему-то общественные прачечные. Витрины повсеместных буланжери украшены либо моделями ветряных мельниц, либо скопищем мягких игрушек, а пирожные и торты (в немаленьком ассортименте) выглядят так, как будто их обработали фотошопом. Тамошними булками (багетами) легко убить, но их очень трудно прожевать. Что касается кондитерок, то обычай завтракать вне дома показался мне очень практичным и экономящим массу времени, причем не только того, что уходит на мытье посуды. Выпил чашку кофе, рогаликом зажевал, с соседом парой слов перекинулся - и вперед, навстречу трудовому дню. Пять минут за все про все. Однако обычай стирать одежду в семь утра мне категорически непонятен. Сидят люди в стеклянном кубе с батареями стиральных машин, журналы читают, пока барабаны их простыни и джинсы мочалят. Наверное, это вроде "выпил с утра - весь день свободен".
Встречаемые по утрам собачники выгуливали либо двортерьеров, либо каких-то особо тонких зверей, похожих на багеты (левретки). Ни одного питбуля или ротвейлера встречено не было. А на Елисейских полях мы видели собаку-нищенку: рыжая дворняга сидела на картонной коробке, а перед ней стоял пластиковый стакан. Проходящие туристы удивлялись, умилялись, фотографировались с собачкой и бросали ей монетки. Хозяин, инвалид-колясочник, сидел в тенечке под деревом, время от времени выезжая на обочину, чтобы погладить свою кормилицу. Самому ему, наверное, клянчить мелочь было западло, да и эка невидаль - человек в инвалидной коляске, а тут живой аттракцион.
"Чего-то она долго сидит на одном месте и не шевелится, - обеспокоилась моя сердобольная спутница, - может, он ее за задние ноги привязал?". Однако вскоре выяснилось, что животное держится на постаменте исключительно воспитанием (когда инвалид подъехал в очередной раз и отпустил собаку размяться).
В восемь открываются магазины. Они в основном маленькие - комнатка с выходом на улицу. Работа их начинается с того, что продавцы моют с мылом фрагмент улицы перед входом и выносят на тротуар часть лотков с товаром. Непонятно, почему местные мальчишки этим не пользуются - стянуть с уличного лотка (за которым, вроде, никто не смотрит) проще простого (хотя, признаю, это не проверено личным опытом). Надо сказать, продавцы здесь не перерабатывают – магазины открыты в субботу до обеда, в воскресенье вовсе закрыты, а в понедельник начинают работу во второй половине дня. Зато в выходные работает местный рынок – в отличие от наших, рынки здесь значительно дороже магазинов – де, это для гурманов, предпочитающих природное-здоровое-фермерское.
Почти в каждом доме - какое-нибудь кафе: китайское, японское, итальянское, арабское. Да, суши, шаверма и пицца вездесущи. Меню, как правило, висит снаружи - так что можно не заходя определить, нравится ли тебе здешние блюда и по твоему ли они карману.
Только во Франции я понял, что такое вино: живой солнечный свет, преломившийся через линзу виноградины и упавший в сосуд. От этого напитка не хмелеешь, а наполняешься солнцем изнутри. Почему-то раньше я с подобным не встречался. И если юность и первые знакомства с алкоголем пришлись для меня на начала девяностых – эпоху суррогата и контрафакта, то с тех пор я часто бывал за богатым столом на разных презентациях-фуршетах-приемах. И – все не то: какая-то тусклая терпкая или кислая жидкость, в которой ни вкуса, ни хмельного веселья не отыскать.
А неделю с небольшим, проведенную в Париже, я в основном вином и питался. С утра мы брали в супермаркете пару бутылок (основной ценовой диапазон – 2-3 евро), бутерброды, фрукты и гуляли по городу до ночи, подкрепляя силы и настроение на мини-пикниках. И ни разу не «промахнулись» - даже купленное на пробу беспородное «деревенское» (оно, насколько я знаю, вообще не для питья, а для готовки) бодрило, радовало и прибавляло сил. Может быть, они все редкие патриоты и вдали от родины хиреют и теряют вкус и жизненную силу?
Довольно скоро я обнаружил местную ратушу и комиссариат полиции. Ратуша - роскошное здание полутора веков отроду, украшенное бронзовыми галльскими петухами и мраморными аллегорическим фигурами. Вокруг ратуши - довольно обширный парк со скамейками и фонтанами, где по утрам собираются местные пенсионеры, беседуют и читают книги. Через несколько дней, когда прогулки мне поднадоели (район небольшой и довольно однообразный), я к ним присоединился - сидел на скамейке у фонтана, перечитывал привезенного с собой Гоголя и подкармливал голубей вчерашним круассаном. Что касается комиссариата, то он по виду ничем не отличался от соседствующей с ним риэлтерской фирмы - контора как контора. Из дюжины авто перед ним лишь два имели характерную окраску и надпись "полиция" задом-наперед (чтобы легко читалось с вертолета). Виденные мною местные полицейские имели вид классических ботаников - очкастые и мешковатые. А знакомая, живущая сейчас во французской глубинке, утверждает, что в их городишке полицейского вообще не встретишь - не очень-то они, видать, и нужны.
Дворники, в основном, заканчивали работу раньше, чем я выходил на улицу, так что я застал, наверное, самых нерадивых. Оказалось, что это бодрые и спортивные женщины раннего пенсионного возраста. Уборкой улиц занята масса народа, оснащенного самым разнообразными инструментом: моим друзьям, находящимся в длительной французской командировке, доводилось видеть «огнеметчика», выжигающего траву с неположенных мест и человека с насосом, выдувающем листву из труднодоступных для дворничьей швабры мест.
Еще один из элементов местного пейзажа, с которым мы познакомились – брассери, то бишь кабак. Дело было около часа ночи в субботу, и там заседала не самая респектабельная публика – банда байкеров со своими девками, какие-то негры с радикальными прическами и несколько пожилых мужчин, по которым было видно, что каждый из них отдал рюмке не одно десятилетие. При общем пьяном оживлении, диком шуме и галдеже – все та же вежливость и дружелюбие. Ни единого «ты меня уважаешь?» Единственное, что не порадовало – разбойничьи цены: семь евро за бокал ирландского темного и пять – за полста текилы.
Текст Леонида Диденко
