В Москве разгорелся скандал вокруг инцидента в Третьяковской галерее. Недавно из постоянной выставки отдела новейших течений была исключена работа художника, куратора, соучредителя Воронежского центра современного искусства Арсения Жиляева. Скульптура «Мечтатель» из экспозиции «Монументы и документы» представляет собой фигуру человека, который, по замыслу художника, уснул на полу. Работа выполнена очень натуралистично, что вызвало неоднозначную реакцию на нее среди посетителей. Одному из зрителей при виде «Мечтателя» стало плохо, после чего на имя директора музея Ирины Лебедевой было направлено письмо с просьбой убрать экспонат. Позже директор галереи пояснила, что исключение работы Жиляева из постоянной экспозиции является обычной рабочей ситуацией. Однако сама работа была названа несоответствующей формату музея, а галерея в дальнейшем намерена отказаться от провокационных работ и экспонирования на полу.
О работе «Мечтатель», инциденте в Третьяковке и о том, как спящий манекен наделал много шума, 36on.ru поговорил с художником.
– Как возник замысел работы «Мечтатель», в чем ее идея, какова история создания?
– Как возник замысел, я не помню. «Мечтатель» предварял мою большую выставку «Музей пролетарской культуры. Индустриализация богемы». Я выступаю в «Мечтателе» как концептуальный художник, который создает саму ситуацию – зритель попадает в музей революции будущего, где видит скульптурную инсталляцию из истории освободительного движения. Из экспликации зритель узнает, что в музее запечатлен знаменитый момент обморока Ивана Щеголева после 15-часовой рабочей смены, после которого он осознает острую необходимость социальных изменений и станет одним из лидеров грядущего восстания. Это своеобразная игра с альтернативными сценариями будущего. Но подается эта игра через привычную форму бутафорской инсталляции, которую можно увидеть в каждом краевом музее. Делать саму скульптуру мне помогал мой друг, профессиональный скульптор Саша Повзнер. Сначала проект показывался в Париже в рамках большого российского фестиваля культуры «Кремлен-Биссет», а потом уже в Третьяковке.
– Можно ли предположить, что «Мечтатель» – альтер-эго его создателя?
– Не совсем так. Но мы можем говорить, что это ироничный комментарий к современным условиям труда, которые во многом повторяют условия труда индустриальных рабочих 19 века. Я как художник принадлежу к этой категории трудящихся. И, конечно, мечтаю об изменениях.
– Насколько вас лично задело решение руководства галереи убрать экспонат и чем, на ваш взгляд, на самом деле оно обусловлено?
– Меня задели непрофессионализм и хамство. Задело отношение к художнику как к крепостному. Глупость и страх – вот, что задело. Обусловлено решение узостью кругозора и нежеланием развиваться. Ну и в какой-то степени страхом перед будущим. Парадокс ситуации состоит в том, что фактически тот же проект в более полной версии «Музей пролетарской культуры» номинирован на государственную премию «Инновации» в номинации визуальное произведение года. 9 апреля состоится награждение. Но уже сам факт говорит о том, что экспертное жюри оказало большое доверие этому проекту и выделило его в пять главных проектов года. И никому в голову не пришло, что экспонаты данного музея мешали кому-то пройти в соседний зал.
– Насколько пострадала экспозиция в отсутствие ее составной части?
– Основной рифмой для «Мечтателя» являлась работа «В сторону объекта» Авдея Тер-Оганяна - перформанс из 90-х, когда художник спал в галерее в алкогольном опьянении. Ну и «Икар» Бориса Орлова, упавший тремя залами ранее. Как вы думаете, пострадает слово «страдать», если из него убрать мягкий знак?
– Связываете ли вы инцидент с личным отношением к вашей работе директора галереи Ирины Лебедевой, или «Мечтатель» действительно не вписывается в формат Третьяковки?
–Лебедева, к сожалению, действует сродни бюрократу-чиновнику, которому по большому счету плевать на все, кроме собственных желаний. Система отношений, которая существует в некоторых наших музеях, очень похожа на систему отношений в нашем государстве. Власти безразличен народ. По крайней мере, до тех пор, пока он молчит. Как только люди начинают возмущаться, возникает бредовая идея, что им за это кто-то доплачивает, или же ими управляют ради собственного пиара политиканы. То же самое и здесь. Нормальное, этичное поведение – когда функционер не вмешивается в художественные высказывания пусть даже подотчетных ему людей. Если не устраивает постоянная экспозиция, надо разработать новую и показать. Ведь постоянная экспозиция создана в режиме выставки с куратором и этот куратор – не Лебедева. Данная конкретная экспозиция «Монументы и документы» должна смениться в следующем году, поэтому нарушать ее, как минимум, неэтично. Но вообще меня как художника не особо должно волновать мнение функционера о моей работе. Меня должно волновать мнение куратора, который ее выставляет, и зрителя. А про формат я вам скажу следующее: для директора главного музея искусства страны рассуждать в 21 веке о том, можно ли или нельзя выставлять искусство на полу – это позор. В России сейчас идет попытка реактуализации заведений культуры. В этой попытке много неоднозначных моментов. Но есть безусловные плюсы. Дремучий средневековый консерватизм постепенно сходит на нет. Аргумент, что мы защищаем традиции – лишь прикрытие, за которым часто прячется боязнь нормального развития.
– В обсуждениях приказа директора галереи убрать фигуру часто встречается слово «цензура». Насколько оно уместно, и насколько обоснованы разговоры о политическом подтексте?
– Официальный ответ в том, что работа уже была в экспозиции год, поэтому цензуры не могло быть. Но ведь работа мешала Лебедевой пройти в соседней зал тоже целый год. Как же так? Ширина скульптуры около 80 см, ширина зала, в котором она лежит, около 10 м. И потом, если открыто говорится, что скульптура не подходила по формату музею и должна быть удалена, то каким словом можно назвать этот жест? Что значит «формат»? Мне кажется, что именно возникновение некого формата, который позволяет корректировать творческую свободу и называется словом «цензура». Но про цензуру вам никто не скажет. Все боятся. Хотя здесь, скорее всего, коктейль из непрофессионализма, консерватизма и страха «как бы чего не случилось».
– Считаете ли вы, что, каким бы ни был свободным и смелым в вопросах искусства художник, ему должно быть присуще чувство меры и как вы определяете для себя ее границы, если они существуют?
– Чувство меры, безусловно, важно. Но оно никак не связано с границами искусства и тем более с обсуждением данного проекта. Раньше казалось, что после фашистских газовых камер поэзию писать более невозможно. Но оказалось не все так однозначно.
– Согласны ли вы, что эффект, произведенный «Мечтателем», и шумиха вокруг него являются подтверждением того, что работа удалась, а экспонат по сути только доказал свою жизнеспособность?
– Нет, не считаю. Искусство, как правило, независимо от шумихи, если это, конечно, не мединый акционизм. Шумиха скорее подтвердила факт того, как у нас все дремуче и плохо.
– Как сложится дальнейшая судьба «Мечтателя»? Может ли работа обрасти новыми смыслами, начать жить собственной, в отрыве от экспозиции, жизнью?
– Конечно, может. Я уверен, что она найдет свое место в другой коллекции. А вот сможет ли Третьяковка отделаться от имиджа музея, где все решается в зависимости от того, мешает ли данное художественное произведение директору или нет, это вопрос.
– Планируются ли выставки в Воронеже?
– В Воронеже с удовольствием выставлюсь, если позовут. В мае открывается новый зал ВЦСИ. И надеюсь в этом инновативном культурном кластере проблем с адекватным пониманием современной культуры не возникнет. Работают профессионалы высшего уровня.
