В Воронеже в рамках Платоновского фестиваля искусств на сцене Театра оперы и балета выступил с сольным концертом Михаил Плетнев. Однако несмотря на фурор, который был произведен в общем и целом на публику, нашлись среди слушателей и критики.
Зрители, выстроившись бесконечной змейкой, хвост которой, казалось, находился на другой улице, постепенно преодолели «температурный контроль», прошли через рамку и поздоровались со всеми своими знакомыми. Из вестибюля самая разнообразная публика — от студентов до пожилых дам — потихоньку разбежалась по своим местам в зрительном зале.
Фото: Мария Кирова
Гул присутствующих, короткая приветственная речь организаторов фестиваля из колонок. Пустая сцена, на ней один только рояль и стул: непривычно ходить на сольный концерт исполнителя, без оркестрового сопровождения, в оперный театр. Чего и говорить: Маэстро приехал на концерт со своим роялем и своим стулом — совсем как Гленн Гульд в свое время. Видеть на сцене человека, который выехал на гастроли со своим роялем — это редкость в наше время: некоторым доставляет неудобства приехать даже со своим контрабасом или виолончелью.
И вот он вот так просто и без микрофона на публику в три яруса говорит: «Я немного поменял программу: сначала я исполню 13 мазурок Шопена, потом полонез ля-бемоль мажор, а во втором отделении — сонату си минор».
Музыка — искусство элитарное, не вписывающееся в ряд других искусств: если в традиционной живописи интуитивно понятно, о чем картина, если в литературе все сказано словами и знаками препинания, то в музыке исполнитель видит только ноты, а все остальное он исполняет, исходя из своего слухового и жизненного опыта, мироощущения. Только в одном сочинении возможно множество вариантов его интерпретации. Это не столько техническая работа исполнителя, сколько философская. Михаил Плетнев — как раз один из тех новаторов, чьи идеи не повторяют идеи предшественников, его исполнение всегда звучит совершенно иначе, однако при этом не менее гармонично.
Первые 13 номеров звучали салонно-изысканно, какими мы не привыкли слышать мазурки в наше время: в них в этот вечер было даже что-то от импрессиониза, хотя эти эпохи в фортепианном исполнительстве значительно отличаются друг от друга по стилистике. Стоит обратить внимание и на тот момент, что, с большой долей вероятности, никому из зрителей не доводилось вживую ни слышать, ни уж тем более касаться клавиш рояля «Kawai», тем более такого, который сделан специально по заказу Михаила Плетнева.
Что же в этих мазурках было от французского импрессионизма? А вот что: звук был настолько воздушный, будто не молоточки били по струнам, а перышки. При этом каждая мелодическая линия была прослушана так, будто это не 10 пальцев в нужное время нажимают на нужные клавиши, а 10 разных людей слились в оркестр разнообразных тембров.
Пустая сцена, этот стул и этот звук создавали ощущение, будто вы зашли в гости на чай к Михаилу Васильевичу: вы сидите друг напротив друга, а он рассказывает вам историю, как старому доброму другу. Создалось впечатление, будто он играет не для всех вместе собравшихся, а для каждого в отдельности, один на один, будто в зале никого, кроме вас двоих, больше нет. Общее впечатление нарушало, пожалуй, только изредка прорывавшееся чье-то тихое покашливание.
Шопен никогда еще не был так похож по звукоизвлечению на Дебюсси, да еще и со всей этой «сдержанной бравурностью» кульминаций. Грамотно выверенные по контрастности и балансу пассажи в мельчайших подробностях вырисовывали будто каждую реку, каждую волну и каждый маленький ручеек Вроцлава. Ну и, конечно, это плетневское пианиссимо (очень тихое исполнение — прим. ред.), которые не услышишь больше ни в одном другом исполнении: вы можете себе представить пианиста, который в полном зале на большой сцене играет пианиссимо так, что каждая нота при этом слышна, а слушатели боятся лишний раз шелохнуться?
Но не у всех исполнение Плетнева вызвало однозначно восторженные эмоции. Михаил Плетнев, по мнению одной из слушательниц, мастер своего дела, с одной стороны, и это бесспорно. Такой тончайше выверенной техникой исполнения пианиссимо действительно можно восхищаться. И тем самым он выявляет новые пути развития фортепианного исполнительства.
Но вот о чем еще размышляет зрительница: уместно ли это любование такими градациями этой динамики в данном случае? Ведь Плетнев не только пианист, но еще и композитор, а это значит, что он в первую очередь воспринимает любое сочинение как целостную форму. А любая форма, как известно, сопряжена с содержанием. О чем та музыка, которую он исполнял? К чему здесь такая иерархия пианиссимо? Как мы знаем, фортепиано в свое время победило клавесин именно по той простой причине, что на фортепиано можно было «петь», то есть делать крещендо и диминуэндо (постепенно усиливать громкость звучания и затихать — прим. ред.). Клавесин был этой возможности лишен. Между прочим, это противостояние произошло как раз в 30–40-е годы — именно в то время, когда жил Шопен. Его музыка — музыка пения, а не декламации. Что делает Плетнев? Он декламирует, что в данном случае неуместно. Он не поет на инструменте, а демонстрирует контрастные куски — да-да, именно куски, а не части. Он исполнял Шопена так, как надо исполнять Клода Дебюсси, а трактовка музыки романтизма должна отличаться от трактовки музыки импрессионизма. Вот если бы он вышел и объявил, что сегодня будет исполнять Дебюсси — вот это было бы уже интереснее, совсем другое дело. Но он ведь таким звуком исполняет и Бетховена, и Шопена, и других композрторов.
Еще есть вот такой момент: такое ровное и чистое пиано (тихо — прим. ред.) требует безупречно ровной клавиатуры и идеально настроенного инструмента, что в его случае совершенно не проблема. Но большинство пианистов во всем мире лишены возможности возить рояль с собой. Но есть, например, Святослав Рихтер, который не возил с собой инструмент, но который при этом умудрялся на любом инструменте играть музыку. Больше того: то, что делает Плетнев — все эти сглаженные кульминации, все тихие нюансы, — это все приемы салонной музыки, которые уже остались в прошлом.
Не успел в зале после антракта потухнуть свет, не успели прогреметь аплодисменты, а солист уже сидел на сцене играл первые пассажи си минорной сонаты. Кульминации были сыграны, казалось, не в полную силу, но в этом был свой шарм и своя задумка.
На бис солист исполнил ноктюрн ми-бемоль мажор, который на слуху даже у самой неискушенной публики. Необычна была трактовка: все было сыграно рубато (ритмически свободно — прим. ред.). Мысль, казалось, обрывалась в самый неожиданный момент, чуть-чуть не доходя до кульминации. Сыграно было будто с запасом, не яркими красками, а приглушенными, но в самом лучшем смысле этого слова. И вот на заключительной, даже «колыбельной» ми-бемоль все окончательно успокоилось. Зрители аплодировали стоя.
